Парма ру: рассказ-быль Фёдора Истомина «И засияла душа» — Парма

Парма ру: рассказ-быль Фёдора Истомина «И засияла душа»

Истомин
Рассказ-быль «И засияла душа» публикуется впервые. По словам его автора Фёдора Истомина, рассказ был написан в этом декабре. В его основе лежит реальный случай, произошедший с литератором. ОБ АВТОРЕ. Федор Истомин — поэт, драматург, журналист, член Союза писателей СССР. Автор семи сборников стихов, поэм, пьес и афоризмов на коми-пермяцком и русском языках. Произведения Истомина транслировались по окружному и Пермскому областному радио, звучали на радио «Маяк». На стихи поэта композиторами сложено более 50 песен, многие стихи вошли в учебники для национальных школ. Фото: heritage.perm.ru

И засияла душа

В жизни каждого из нас, наверное, был такой Новый год, который запомнился нам особо. Это как та иголка из новогодней елки, которая затеряется в толстой вязке свитера, а потом временами покалывает и покалывает, напоминая о себе.

А произошел со мной невероятный случай как раз перед Новым годом в далеком 1975 году. Я только что вернулся из армии и пока слонялся без дела, отдыхал, что называется, на родительских харчах. Чтобы хоть чем-то занять себя, каждый день по пару часов колол дрова.

Тружусь вот так однажды в поте лица, трескаю колуном по здоровенным чурбукам, которые на морозе легко разлетаются пополам, а сам искоса поглядываю в ту сторону, где живет моя светлая печалюшка. Подросла за два года моего отсутствия соседская девчонка, стала статной и гордой. Как же, библиотекаршей работает. А глаза-то какие! Взглянет на тебя – и душа замирает от такой красоты. Гляжу, она идет по улице как раз в мою сторону.

— Здравствуй, говорю, Катюша. Идешь библиотеку открывать?

— Не открывать, а работать иду. Это — во-первых. А во-вторых, в библиотеку нужна живая елочка. Как-никак завтра Новый год. Может, сходишь в лес, принесешь. Читатели тебе спасибо скажут за это.

— Что ты, говорю, Кать, да без проблем. Мигом притащу тебе в библиотеку лесную красавицу!

Я шасть в ограду, бросил в сторону колун, достал из амбарчика свое старое, еще до армии купленное ружье, опоясался тут же висящим патронташем, сунул в ножны нож, встал на широкие охотничьи лыжи и прямо через заваленные сугробами огороды направился в сторону березняков, розовеющих на морозном солнце своими безлистными куполами крон. Что, думаю, зря ходить, поохочусь на косачей заодно.

Вокруг нетронутый снег такой белизны, что глаза ломит. А небо голубое-голубое, будто фарфоровое блюдо с оранжевым желтком солнца посередине. К морозам.

Иду себе, ликую, напевая под нос какую-то песенку. И тут – «Фр-ррррр!» Прямо перед лыжами взметаются фонтаны снежной искристой пыли и черные косачи, с белыми лирами в подхвостье, тяжело поднимаются над полем и летят в сторону ближайшего перелеска. Я успеваю в след им выстрелить, но вместо оглушительного выхлопа пороховых газов слышу в стволе ружья слабое «пшшш». После этого дробь, как горох, с шум выкатывается из дула. Да, порох за два года моей службы в армии безнадежно отсырел в амбарчике. Ведь недавно заряжал патроны с картечью, и эти, старые, хотел перезарядить, но понадеялся на авось. И вот – результат. С таким же «пшиканьем» стреляю еще несколько раз по взлетающим из-под снега тетеревиным выводкам, и в этот  предновогодний день даже радуюсь, что лесные красавицы-птицы улетают восвояси.

А вот и кромка леса. Каждое дерево, будто дитя после бани, глухо укутано в снежные одеяла.

Подбираю елочку подходящей высоты, какую сказала Катя, и встряхиваю с нее снег. В эту пору чуть подальше, в глубине леса, раздаются тяжелые скачки по глубокому снегу серьезного зверя, поднявшегося с лежки. «Волк!» — током ударило меня в сознании, я машинально зарядил ружье свежим патроном с картечью и с поднятым курком двинулся в ту сторону, где раздался шум.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA
Фото: Иван Савельев, «Парма»

Лежка находилась примерно в десяти метрах от меня. Волк только что разделался с зазевавшимся на опушке зайцем, и всюду горела кровь на белом снегу. Известно, что волк съедает даже снег, пропитанный кровью своей жертвы, но, поднятый мной, сделать этого он не успел.

Мною моментально завладела неодолимая страсть погони за крупным зверем. Я держал ружью наизготовку и шаг за шагом углублялся в заснеженные дебри. Я, возможно, повернул  бы назад, но, что удивительно, волк даже не пытался скрыться от  меня, он все время находился недалеко, будто вел меня. Я делаю несколько шагов – и он совершает пару прыжков. И опять молчим и слушаем друг друга. Мне не нравилась эта волчья наглость, она задевала мое самолюбие и я, забыв о времени, вновь двигался вперед.

Преодолев очередную валежину и уйдя по пояс в снег, я с замиранием  сердца констатировал, что обломилась задняя часть моей правой лыжи. Только теперь я взглянул на темно-синее небо и понял, что давно уже вечер. По теням от деревьев было видно, что где-то светил месяц. Я стоял как вкопанный, пытаясь осознать, в каком положении оказался. Я окончательно потерял ориентир и не знал, в каком направлении двигаться, чтобы выйти из леса на поля.

Мороз тем временем крепчал, было уже градусов тридцать. Это я определил по моей одежде, которая еще недавно была мокрой от пота, а теперь стала быстро замерзать и вскоре превратилась в негнущийся ледяной панцирь. В кармане лежали спички, но теперь они были совершенно сырые.

Сознание подсказывало, что надо двигаться, идти, не зависимо куда, но идти. И я делал шаг за шагом, упираясь правой рукой на ружье. Но нога со сломанной лыжей все равно тонула в снежных заносах и я часто падал. Меня предательски покидали силы. Подняться на ноги в обледенелой одежде было невыносимо тяжело. Падая в очередной раз, я все дольше лежал на снегу, набираясь сил. Однажды мне это даже понравилось, и я задремал на мгновение.

Я очнулся от потрясенного сознания, со страхом понимая, что в следующий раз со снежной постели я уже никогда не поднимусь. Мне нельзя было больше падать.

С большими усилиями я закинул за спину ружье, сделал палки из ломких осинок, опустился на колени на передние части лыж и стал куда-то двигаться, раз за разом совершая черепашьи шажочки. Волк меня уже совершенно не интересовал. Теперь не я его преследовал, а он меня. Я, пыхтя и скрипя креплениями, продвигался вперед, а он, как тень, следовал за мной. Я останавливался, и он  садился или ложился на снег, как мне казалось, готовясь к решающему прыжку. Что меня могло спасти от него? Ничто! Нож, которым я вырезал палки, я уронил в снег в коряжнике и так и не нашел.

После очередных попыток хоть сколько-то двинуться вперед я весь выдохся. И тут я понял, что обречен. Я уже перестал коситься на волка. Я, упершись на палки, стоял на коленях и ждал. И тут раздались знакомые тяжелые прыжки зверя. Сердце замерло, готовясь к худшему. Я автоматически съежился, собравшись в один единый живой комок. Но волк лохматой тенью пронесся мимо меня, обдав мое полузамерзшее лицо снежной пылью.

Я на какое-то время ослеп. Когда я открыл глаза, то увидел, что волк стоит между заснеженных деревьев в метрах двадцати от меня. Он смотрел вперед, но все время оглядывался в мою сторону. А потом стал удаляться прочь, уже не оглядываясь назад.

Я инстинктивно стал двигаться вперед по канавке, проделанной в рыхлом снегу волоком. Я не знал, куда иду. Я просто не хотел замерзать заживо, в сознании. Буквально через несколько метров я вывалился с высоких заснеженных коряг на просеку и всем своим существом беззвучно закричал от радости. Я по своему доармейскому охотничьему опыту знал эту просеку, эту старую, заброшенную дорогу, ведущую на самые отдаленные совхозные поля. Выходило, что я, пока гнался за волком, удалился от своей родной деревни не менее чем на восемь километров. Теперь, чтобы выйти на проторенный зимник, по которому в эти дни на тракторах возили сено для совхозного скота, предстояло отдалиться еще на пару километров и лишь потом начать обратный спасительный путь к родному дому.

До тверди тракторной дороги я пробирался мучительно долго.

И вот я стою уже на следу от тракторных саней, уже без сломанных лыж, и пытаюсь сделать свой первый шаг в направлении домашнего тепла. Не получается. Я так долго пробирался где на коленях, где ползком по таежным сугробам, что ноги теперь отказывались идти. Я ликовал от радости и негодовал от собственного бессилия.

Тем временем мороз крепчал. Я стал буквально замерзать. Прямо посреди дороги. Перед всем великим мирозданьем, сияющим мирриадом безучастных, нелюдимых звезд. Я, этакий обледенелый столб с маленьким, еще горячим сердцем посередине, стоял и отчаянно думал, что так глупо погибну. И тут где-то на мглистом стыке неба и земли я явственно увидел желтые, грязноватые, спасительные огоньки родной деревушки. Меня будто током обдало, наделило живительной энергией. Я с трудом вновь надел-таки лыжи и уже с помощью них и палок начал полу-идти, полу-скользить с остановками примерно через каждые сто шагов. Затем стал останавливаться отдышаться через пятьдесят, через двадцать, через десять шагов… Я в тысячный раз одиноко стоял посреди безжизненной равнины и до боли в глазах вглядывался в ночную бездну, стараясь среди сонма леденящих звезд не потерять из виду спасительные огоньки родной деревни…

Дома, как рассказывали потом родные, я проспал несколько суток. И все это время, находясь во сне, простужено кашлял.

Я пришел в себя от скороговорки Кати, которая в горнице разговаривала с моими родителями, называла меня безумцем, охала, ахала, но тут же и жалела. Она, как певчая птица по весне, безудержно щебетала и щебетала, и моя измученная душа невольно засияла от нахлынувшей радости. Я возвращался к жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *